В.Волович - интервью.
В газете “Уральский рабочий” наткнулся на ещё один материал. Интервью с дедом после присвоения ему звания Почётный гражданин города Екатеринбурга. Мне кажется, вроде бы не плохо.
***
Виталий Волович: «Сегодня главный цензор — рынок»
Известный екатеринбургский художник о времени и о себе
Виталий Волович — художник, известный далеко за пределами уральской столицы и даже России. Недавно он получил звание почетного гражданина Екатеринбурга. Нашему корреспонденту удалось побывать в мастерской знаменитого графика и поздравить его.
— Перед нашей встречей я заглянула на ваш сайт. Как только стало известно о том, кто стал почетным гражданином в этом году, туда стали приходить поздравления для вас…
— Правда? Признаться, интернет для меня — темное дело, а свой сайт я даже никогда не видел. В свое время его сделал мой внук. Честно говоря, я — существо совершенно реликтовое. Многое из того, что происходит в современности, остается в стороне от меня.
— А что еще, кроме интернета?
— Например, банкоматы. Серебряные и золотые карты. Все тот же компьютер, несмотря на то, что я просиживаю за ним огромное количество времени, ведь я делаю книги. Но рядом со мной сидит специалист: я говорю, что делать, а он уже это воплощает. Как-то нет у меня достаточных мотивов, чтобы самому приобщаться ко всем этим явлениям.
— Я думала, что вы уже не работаете с книжной графикой. А сейчас вы упомянули, что делаете книги. Вы вернулись к этой деятельности вновь?
— Дело в том, что в конце восьмидесятых годов прошлого века рушилась вся система государственных издательств, образовалась некая пустота. Поэтому в течение многих лет у меня не было книжных заказов. Я занимался не иллюстрированием, а цветными листами. Их можно назвать живописью, но правильнее, наверное, было бы определить как цветную графику.
А сейчас я вернулся к книгам, но в другом качестве — это не иллюстрирование в чистом виде. Например, уже готова книга под названием «Средневековый роман». К сожалению, нет спонсора, чтобы ее издать. В нее вошли замечательные вещи Кретьена де Труа «Рыцарь со львом», Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» и «Роман о Тристане и Изольде». А также 150 моих офортов и гравюр, посвященных Средним векам. Причем это не иллюстрации к романам как таковые, а отражение ассоциативного ряда, возникающего у меня от тех времен. Это работы, сделанные по мотивам Средних веков. Между текстовыми блоками они существуют вполне самостоятельно.
— Значит, вы все-таки воплотили в жизнь свою давнюю идею создания книги с необычно организованным смысловым пространством?
— Да, это первая такая книга. Аналогичную задумку мне бы хотелось осуществить с сериями работ «Цирк» и «Женщины и монстры». Но пока не могу найти издателя, который заинтересовался бы этими идеями.
— То есть в эти книги войдут станковые работы (самостоятельные по назначению и форме. — Авт.), которые изначально для иллюстраций не предназначались?
— Все-таки я был и остаюсь книжным иллюстратором. Видимо, я настолько пропитан идеями литературы, что и при создании станковых серий все равно продолжаю оставаться книжным художником, и моя конечная цель все-таки — помещение этих работ в книжное пространство.
Вот «Средневековые мистерии»… Я их делал три или четыре десятка лет. Выставлял эту серию как станковую графику. Но на самом деле они просто ждали своего часа. И вот сейчас они обрели наконец свое место в книге «Средневековый роман».
— Именно эту свою особенность вы имеете в виду, когда говорите, что «насквозь литературны»?
— Художника, который пользуется литературными сюжетами, часто обвиняют в том, что он не вполне самостоятелен, что он зависит от литературного текста. Хотя все художники практически до семнадцатого века занимались по сути иллюстрациями к Библии и Евангелию. Но потом это творчество сформировалось как нечто самодостаточное, поэтому вопросы пространства, фактуры, поверхности, цвета, линии также стали самостоятельными.
Нельзя сказать, что я занимаюсь только иллюстрированием литературных сюжетов. Но содержательность, идея — это то, что меня заботило всегда. Когда-то под влиянием фразы «художник литературен», которая звучала как некое осуждение, я пытался каким-то образом избавиться от этой черты. Но потом понял, что это, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, не нужно. Это мое органическое свойство, и преодолевать его не имеет смысла. Это лишило бы меня интереса к работе.
— Возвращаясь к сериям «Цирк» и «Женщины и монстры»… С какими текстами они могли бы соседствовать?
— Для «Женщин и монстров» я предполагал Катулла, Боккаччо и Парни. Три произведения из разных эпох. В этом случае картина была бы не такая одноплановая, как в «Средневековом романе». Ну и рисунки тоже не впрямую относились бы к этим текстам, а как бы создавали некую легкую, игровую атмосферу.
— А что предполагается для «Цирка»?
— Для этой серии я нашел очень хороший и подходящий, как мне кажется, текстовой ряд. Во-первых, подобрано много высказываний о цирке, сделанных разными людьми в разное время: Аполлинер, Куприн, Пикассо, Шагал… Во-вторых, словарь цирковых терминов: антре, реприза и множество других. Цирковые термины звучат очень поэтично.
— Я люблю цирк, поэтому очень хотела бы, чтобы такая книга увидела свет.
— Да, я тоже очень люблю цирк. С самого детства, тогда он был еще совсем другим. В свое время я очень много рисовал в здании цирка, еще того, старого, деревянного, который был на месте «Атриум Палас Отеля». Там была невероятная атмосфера. Коридоры, в которых перед «Парадом алле» собирались актеры, лошади, медведи… Клоуны рассказывали актрисам анекдоты, от которых кони на дыбы вставали. Я делал наброски, прижатый к стенке: с одной стороны медведя расчесывали, с другой — потный круп лошади.
В этой серии у меня два раздела. Первый — это цирк как он есть, рисунки с натуры. Второй — цирк как метафора. У меня множество офортов на цирковые темы, их герои — ослы, львы… Для меня в цирке все персонажи как бы притчевые. Например картина «Ослы на лестнице». Они карабкаются друг на друга — это отражение некой карьерной ситуация. Или осел, дрессирующий льва, — это уже мотивы 60-х годов. Осел — какой-то чиновник, заведующий искусством. Лев — возможно, художник, некая сильная личность, но бессильная перед глупостью.
Метафора — это самое важное, что заложено в цирковом зрелище. В этих работах у меня везде фигурирует белый клоун. Это такой Дон Кихот манежа, некая романтическая личность, которая добротой и отвагой противостоит миру зла и насилия. Скажем, клоун прыгает через ослов — имеется в виду попытки художника перепрыгнуть через что-то, например цензуру.
— К слову, о цензуре. У вас никогда не возникало проблем с цензорами?
— Во времена того общественно-политического строя, который уже прекратил свое существование в нашей стране, была очень жесткая цензура, от которой художник действительно находился в невероятной зависимости. Он должен был обладать немалым мужеством, опытом и умением, чтобы суметь противостоять идеологическому напору, либо уклоняться от этих обязательств. Мне было гораздо проще, потому что я занимался иллюстрированием классической литературы. Поэтому я обладал большей степенью свободы. Сейчас нет никакой цензуры, но возникают другие ограничения. По сути художник все равно находится в очень жестких рамках несвободы.
— А что мешает творить сегодня?
— Жуткий диктат рынка. Например, если художник готовит выставку, то он должен быть уверен в том, что у него хотя бы какую-то часть работ купят. Ему же нужно окупить расходы: аренду помещения, оформление картин. Для того чтобы иметь такую уверенность, он должен сделать рыночную продукцию. Значит, нужно учитывать вкусы, и далеко не всегда высокие, тех людей, которые в состоянии купить работу.
Я сейчас готовлюсь к выставке, которая состоится примерно через год. Она станет юбилейной. Когда я произношу цифру, к которой она будет приурочена, то просто цепенею от ужаса — к восьмидесятилетию. Вы можете себе это представить?
— Глядя на вас — нет.
— Спасибо. Во всяком случае для этой выставки я готовлю большую серию под названием «Мастерская». Я достаточно давно начал заниматься ею. И представляете, я выставлю ретроспективную серию, в которой изображаю себя в виде гнусного старика, которым я и стану, когда эту работу закончу. Портретное сходство будет абсолютным. Художник там находится в неких притчевых ситуациях: прикованный к мольберту, в творческом восторге… Или я изображаю его в состоянии раздвоения личности, старости. Творческая неудача опять же: есть такая работа, на которой изображено, как художник падает с Пегаса мордой вниз. Вот такие мотивы. Ситуация абсолютно некоммерческая.
— Почему?
— Потому что вряд ли это кому-то нужно, кроме моей постоянной аудитории, представители которой далеко не всегда способны покупать картины. Ведь человек, который приобретает работу, как правило, делает это для украшения интерьера дома или на работе. Картина должна быть такой, чтобы она удачно соседствовала с итальянской сантехникой… На самом деле люди покупают некий предмет комфорта.
— А мне кажется, что покупают определенное настроение.
— В какой-то степени — да. Но настроение — комфортное. Когда вещь несет в себе некий внутренний конфликт, когда она драматична по мироощущению, то это любопытно и интересно для художника, но далеко не для каждого зрителя. Поэтому одно из основных требований покупателя — сделай мне красиво. Все хотят, чтобы было комфортно, легко, необременительно для психики и не очень озабочены тем, чтобы в работе присутствовали следы индивидуальности художника, какой-то особый взгляд на мир.
